Почему русские так склонны верить в новые мифы, которые преподносит им официальная пропаганда, и голосовать за президента, который является бывшим агентом КГБ и гордится этим? Какие нити так прочно связывают этот народ с его советским прошлым, что он остается равнодушен к ограничению личных свобод во имя «управляемой демократии» – системы, созданной администрацией, на две трети состоящей из бывших сотрудников госбезопасности?

Сказать, как это обычно делают, что умом Россию не понять – значит сказать слишком мало. Особенно когда встречаешься с представителями «Мемориала». Это российское общество, созданное в 1988 году, поставило своей целью воздать дань памяти жертвам коммунистических репрессий путем изучения правды, документальной фиксации преступлений и донесения этой информации до широких слоев общества. Это деятельность делает «Мемориал» одной из немногих организаций, занимающихся защитой прав человека в России (и в Чечне). Дебаты на эту тему состоялись в Женеве в здании Женевского этнографического музея по случаю открытия экспозиции «Гулаг – народ зеков». Выставка организована при поддержке газеты Le Temps и Управления развития и сотрудничества (DDC).

«Я видел то, что осталось от сталинских лагерей, во время своей ссылки в Сибирь, – рассказывает Сергей Ковалев. – На месте лагерей построены деревни, помещение для охраны превратилось в магазин, барак зеков – в больницу. На Колыме я понял, что Гулаг был не только местом заключения, но системой управления. Я понял также, что сталинские лагеря стали частью нашей повседневной жизни. Но то, как именно Гулаг проник в наше сознание – это уже отдельная история!»

Осужденный в 1974 году к 7 годам тюрьмы и 3 годам ссылки в Сибирь за «антисоветскую пропаганду», Ковалев продолжает бороться за права человека. В 1996 году он ушел в отставку с поста председателя российской Комиссии по правам человека в знак протеста против войны в Чечне. Подвергшийся изоляции в СМИ в собственной стране, Ковалев сетует на отсутствие в российском обществе критической массы людей, готовых защищать демократические ценности и правовое государство: «Мы готовы считать себя жертвами Гулага, но никак не виновниками его существования».

Председатель правления «Мемориала» Арсений Рогинский, историк и сын зека, родившийся в Гулаге и бывший политзаключенный, описывает «типичную жизнь в Советском Союзе», где он, еще будучи ребенком, видел в поселке под Архангельском колонны заключенных, и это считалось совершенно нормальным: «Гулаг составлял часть нашей повседневной жизни».

Он говорит о «государственной лжи», предопределившей его судьбу. В период хрущевской «оттепели» ему выдали свидетельство о смерти его отца, в котором было написано, что отец, впервые арестованный в 1938 году, умер у себя дома от инфаркта в 1944 году: в действительности же он был вторично арестован в 1951 году и умер в заключении. «Я сам стал свидетелем фабрикации исторической лжи и понял, что человек может исчезнуть без следа. Мы все еще живем между правдой и ложью. Люди не знают, при каких обстоятельствах умерли их родители. и где они похоронены. В этом смысле память о Гулаге живет в каждом из нас».

Никита Охотин, директор музея «Мемориал» и куратор выставки, упоминает о трудностях работы с советской статистикой. Так, в 20-50-е годы через Гулаг прошли не менее 15 миллионов человек. В эту приблизительную цифру не входят 10 миллионов «спецпоселенцев» (людей, приговоренных к работам в установленном для них месте, которое они не имели права покидать), и еще миллионы людей, чья участь до сих пор неизвестна.

Охотин, специалист по истории репрессий, считает, что в России, как и на Западе, «работал» идеологический фактор: во имя строительства сильного государства и светлого будущего власть ссылала, уничтожала, «приносила в жертву» неугодных – независимо от того, были они в чем-то виновны или нет. В результате индивид, его жизнь и его личность утратили всякую ценность. Хуже того: «В отличие от Германии после Холокоста, мы в России не научились распознавать признаки тоталитарного зла: никто не понес наказания за эти преступления, мы не извлекли урока из трагедии, и это зло продолжает представлять опасность для России и для всего мира».

«Память о Гулаге проникла в нашу жизнь и наши души, это система, от которой мы не можем избавиться», – продолжает Сергей Ковалев. По его словам, угодничество перед властью, воспитанное лагерями и массовыми расстрелами, в обществе осталось. Примером тому служит российская интеллигенция, знающая советскую историю, но решившую жить без проблем и иметь доступ в Кремль. Как это сделал писатель, автор книги о сталинской депортации чеченцев, работающий сегодня советником при российском президенте! «Наша беда в том. что Гулаг никуда не исчез, он здесь, с нами, внутри каждого из нас», – заключает Ковалев.

Арсений Рогинский считает, что все одновременно и проще, и сложнее. По его мнению, память о Гулаге не исчезла: она раздвоилась. «Память была под запретом вплоть до наступления эпохи Горбачева. Тогда были опубликованы тысячи свидетельств, в обществе начались широкие публичные дебаты, и мы думали, что память победила: кончилась монополия КПСС, а с ней и террор».

Потом появились тяжелейшие социальные проблемы, Россия разделилась на богатых и бедных, миллионы людей потеряли заработок. «В этот период произошло своего рода раздвоение памяти. Память о терроре отошла на второй план, а на первый план вышли воспоминания о стабильных и нормальных брежневских временах. При Брежневе жизнь была, может быть, и несправедлива, но люди ежегодно выезжали в отпуск, сэкономив деньги, можно было купить софу или телевизор, СССР был великой державой, а государство отвечало за все».

Сегодня в головах россиян живут эти две памяти, и, как говорит Рогинский, именно вторая память – о добром старом коммунистическом времени – руководит ими, когда они бросают бюллетень в урну. Эта «электоральная память» обещает, что Россия снова станет великой страной, которой будут восхищаться, и которую будут бояться – при условии жесткого решения существующих проблем, в том числе чеченской. Именно эта память стимулирует этническую дискриминацию, расизм, шовинизм, веру в то, что русские – хорошие, а все остальные – плохие. «В день памяти о жертвах репрессий люди возлагают венки и приходят к нам в «Мемориал», чтобы выразить свою поддержку, но это не мешает им голосовать за националистическую партию, – говорит Арсений Рогинский. – Один вопрос не дает мне покоя: возможно ли «активировать» первую память, память о терроре, чтобы двинуться в сторону демократии?»

Никита Охотин объясняет отсутствие трагической памяти тем фактом, что ни в одном из сегментов российского общества нет никакого чувства вины: «Почти каждая семья пострадала от репрессий, но и интеллигенция, и особенно молодые люди, считают, что они не несут за это ответственности». «Нацисты уничтожали определенные категории населения, но мы уничтожали самих себя. Мы подчинялись этой власти, доносили на соседей и занимали их квартиры после их ареста, действуя по принципу: умри ты сегодня, а я завтра», – продолжает Охотин. По его словам, даже Солженицын способствовал тому. чтобы этого чувства вины не появилось, создав миф о большевиках, пришедших уничтожить Святую Русь.

Впоследствии и постсоветские руководители попытались консолидировать общество вокруг другого радужного мифа – мифа о великих победах, о великих писателях, о великой стране. «При нынешней власти эта тенденция стала совершенно очевидной, – продолжает Охотин. – Трагедия сталинизма была вычеркнута из школьных учебников не потому, что речь идет о преступлениях, а потому, что это неприятное воспоминание мешает со спокойной душой в стабильной, велико и процветающей стране».

В борьбе с этими новыми мифами «Мемориал», знающий, что «педагогика ужаса» является обоюдоострым оружием, переориентировался в своей деятельности на воспитание у молодых поколений гражданского самосознания. Тысячи школьников в возрасте от 14 о 16 лет приняли участие в конкурсе сочинений об истории своей семьи, в которых звучит тема не Гулага, а просто победы человека над системой.

«Лет пять назад мы поняли, что память о Гулаге ведет в тупик, – признает Никита Охотин. – И сейчас мы даже возвращаемся назад, к добрым старым методам: конечно, выборы проводятся, но по советским стандартам – с ведущей партией и руководящими директивами. Это тревожный факт. Мы уже не можем сказать, что на все нужно время, и что будущие поколения нас поймут».

Le Temps Тереза Обрехт

12:52 20 апреля

Переведено 20 апреля 2004

InoPressa.ru

InoPressa.ru